По следам Летней школы. Вернадский В.И. Из истории идей

Но наряду с таким логически формальным влиянием, естествознание и математика оказали и другого рода, более глубокое влияние на ход общественно-политической мысли… Расцвет точного знания и математики, с одной стороны, вызвал попытки применения в области общественных наук тех новых представлений, какие были введены наукой и выросшей на ней философией XVII столетия при объяснении явлений природы, и с другой стороны — он вызвал попытки изучения новых явлений, которые не могли быть замечены раньше и стали доступны лишь в атмосфере нового научного мышления… Именно в XVII столетии под влиянием естествознания и математики видим мы первые попытки проникнуть в новые научные области. В это время выясняется существование особых явлений социальной жизни, кладется основание статистике, антропологии, этнографии, первых научных изложений явлений народного богатства и финансов. Здесь в конкретной работе собирания фактов и выяснения явлений начали созидаться те новые научные дисциплины, которые, наряду с ростом исторических наук, привели в конце концов к великим обобщениям XVIII и XIX столетий в области наук о человеке.

Оставляя в стороне эту область вновь открывшихся перед научной мыслью явлений и переходя к новым представлениям, введенным в социологию XVIII в. под влиянием естествознания и математики, мы встречаемся с такими теориями, которые обычно считаются созданиями науки XIX столетия, но которые мы находим в полном объеме у забытых ученых XVII в. Таковы — представления о социальной физике и социальной механике, учение об обществе как естественном явлении. В работах полузабытых ученых XVII столетия мы встречаем, например, попытки научных построений и обобщений, которые одно время считались созданиями Огюста Конта, потом были перенесены в XVIII в. к Тюрго или к французским физиократам, и которые сейчас надо продвинуть еще на столетие в глубь прошлого… В этих забытых учениях видим мы попытки подойти к теории общественных явлении, не потерявшие сами по себе значения; сверх того они теснейшим образом генетически связаны с живыми учениями нашего времени, с которыми мы сталкиваемся до сих пор — с построениями позитивной социологии, исторического материализма… Любопытна сама по себе формальная аналогия некоторых из этих учений с атомистическими теориями, где место атома занимает неделимое общественного организма — теоретический человек, свойства и проявления жизни которого могут быть сведены к формальным выражениям, очень напоминающим построения теоретической физики, — в ее элементарных проявлениях.

В нашем языке и в нашем мышлении на каждом шагу мы чувствуем отголоски этих былых механических и физических представлений о человеческом обществе. Мы говорим о равновесии сил, центробежных и центростремительных силах общества, условиях устойчивости и неустойчивости в общественных отношениях, железных законах производства или распределения богатств… Все эти отражения в языке когда-то жившего течения мысли — отголоски XVII столетия.

Несомненно, перенос в область социологии научных идей и конструкций, выросших на почве естествознания и математики, не принес тех результатов, какие от них ожидались. Нет у нас ни социальной физики, ни социальной механики; далеки, в общем, методы исследования и особенно формы представлений общественных наук от методов и схем естествознания. Отчего это произошло? Являются ли эти попытки по существу невозможными, вследствие коренного различия явлений общественных и явлений, охваченных научными методами естествознания? Или эти попытки были преждевременны, время для них не приспело, а в новой научной обстановке, с новым, накопленным двухсотлетней работой опытом результаты усилий будут иные? Или, может быть, были иные причины, которые указывают, что явление, которое перед нами раскрывается, было гораздо более сложным, чем это вытекает из схем, данных авторами? [6]

Нам кажется, что именно так обстоит дело. Мы уже видели, что попытки приложить к исканию научных истин, полученных дедуктивным философским путем логических построений, кончались неудачей не только в социологии и общественных науках, но и в естествознании. Очевидно, следовательно, причина неудачи, по крайней мере отчасти, коренится в недостаточности философского метода работы в применении к научной области явлений.

Мне кажется, что изучение фактов — истории естествознания и математики — позволяет считать, что неудача целиком может лежать в этой области — в несоответствии философских приемов работы, хотя бы основанных на естествознании и математике, с объектом работы — с подчиненными научной работе явлениями. Этого несоответствия достаточно для объяснения хода исторического процесса, и нет надобности искать причин неудачи в коренном различии двух проявлений человеческой мысли — наук естественных и наук исторических — или в неполноте научного материала.

Это несоответствие вызвано было в значительной мере тем, что область научных построений, охваченных философией, была узка и ограниченна по сравнению с тем, что в действительности вошло в это время в научно познанное. В область наук социальных через философию были внесены научные представления, не отвечавшие тем, которые в это время в действительности являлись движущей, живой, созидающей силой в науках о природе.

Для того, чтобы выяснить это, попробуем возможно кратко всмотреться в наблюдаемое явление — в историю естествознания и математики в XVII столетии в связи с их отношением к философии.

Прежде всего бросается в глаза, что в XVII в. в области естествознания видно очень резкое разделение на два различных лагеря. Только часть научного естествознания оказалась связанной с новой философией и явно порвала со старыми учениями философской мысли. Проще всего это можно проследить по отношению к Аристотелю. В то самое время, как сторонники старой схоластической науки и философии ополчились против новых течений науки и философии, боролись с Галилеями, пытались остановить поток новых открытий в области физики, механики, астрономии, разрушавший вековые навыки мысли, — в их среде были многие из тех натуралистов, которые своей научной работой положили основы современной зоологии, ботаники, минералогии. Не прервалась в первые десятилетия этой борьбы старого с новым и традиционная связь химии с боковыми течениями старой схоластической философии. И точные экспериментаторы — химики были в это время в лагере защитников философски старого, а не сторонников новой философии.

Новый Аристотель, которого дали нам гуманисты, оказал огромное влияние на развитие описательного естествознания; в то самое время, как физика — и новые философы — боролись с ним и с его ролью в физике и философии, одновременно изучение его творений, в их новой, более точной, форме оказало огромное влияние на рост описательного естествознания. Оно воспользовалось первыми успехами филологической критики не в меньшей степени, чем воспользовалась ими история. Изучение древних и в области естествознания, и в области истории сказалось одинаковым образом: от них, от старых изложений Фукидида и Тацита восходили к изучению новых исторических явлений — к истории событий, неведомых древним и неизвестных им форм исторической жизни. От Птолемея и традиционных древних карт — через портуланы, накопленные работой толпы, переходили к современной картографии [7 ]. Феофраст, Аристотель, Диоскорид в новых изданиях явились наряду с наблюдением природы исходными путями научного возрождения в XVII столетии, к ним приноравливались новые научные систематики, изложение новых растительных и животных форм. Это все происходило одновременно с тем, что великие ученые физики и математики резко разрывали со старыми традициями. В то самое время, как в той среде возможно было презрительное отношение к гуманистическим и филологическим изысканиям, здесь впервые наблюдатели-натуралисты были гуманистами.

В то же самое время вековая работа алхимиков все более пополнялась техническими навыками рудного дела, созданиями художественных мастерских; она вносила в научную область вековые или коллективные навыки, одинаково далекие и от старой схоластики, интересов гуманизма или созданий новой философии. В эту область долго не могла проникнуть математика; здесь не было места механике. В общем чужда оставалась ей и философская мысль XVII столетия.

Плоды этих течений исторически сказались одновременно. Как раз в XVII столетии были положены начала не только новой математике, астрономии, физике и механике, но и новой химии, описательному естествознанию. Все вместе создало расцвет новой науки.

Но лишь часть ее оказала влияние на создание новой философии. Она изошла от наук дедуктивных — новой механики, геометрии, теоретической астрономии, и лишь случайно и временами оказывало на нее влияние какое-нибудь далекое от этих областей мысли явление, как, например, открытие мира микроскопически мелких существ Левенгуком… В общем новая философия XVII в. была чужда или даже враждебна описательному естествознанию или далекому от математики научному опыту.

Когда философия вносила свои новые определения и задания в науки общественные, она опиралась не на все естествознание своего времени, а на его часть, и под именем научного изучения природы ею понималась лишь малая область этих явлений, уже наукой захваченных.

А, между тем, в дальнейшем, области, оставленные в стороне новой философией и генетически, действительно, с ней не связанные или мало связанные, получали все большее и большее значение. XVIII век есть в значительной мере их век. В это время создались целые науки и бесконечные области точного знания, где так же мало могло быть приложено математическое или механическое освещение явлении, как мало оно могло быть приложено к области наук исторических. База философского мышления оказывалась слишком узкой по сравнению с базой науки, на которой она пыталась создать себе вечное здание. В то самое время, как она пыталась приложить к области наук социальных извлеченные ею из области математики и естествознания принципы и положения, математика и естествознание коренным образом изменили свой характер. В XVIII столетии картина знания была по существу иная, чем в XVII в.: мелкое наблюдение восторжествовало по своим результатам над отвлеченной дедукцией, вместо сухих и отвлеченных геометрических построений, или движений точек, или вихрей перед человечеством развернулась поразительная по силе красок, беспорядочности и изменчивости живая природа, вполне доступная научному исканию.

Научные задания, которые ставились в это время в действительности, и те, которые были поставлены творцами философии XVII в., оказались несовместимыми не только в социологии, но и в новых науках — геологии, ботанике, зоологии, минералогии, химии, экспериментальной физике.

В то же время эти области знания — новое естествознание — нашли себе опору вне философских течений и вне математики — в области исторического знания. Естественная история стояла по методам работы в это время наряду с историей политической или государственной. В XVIII в. Бюффон давал характеристики или биографии животных, сравнимые с характеристиками, даваемыми человеческим индивидуумам или психологическим типам историками и моралистами.

Это новое естествознание могущественно влияло на социальные науки. Но оно шло вразрез со стремлениями ввести в них механические или физические представления, разрушало рационалистическую работу новой философии в этом направлении. Ибо в это время все новые и новые области знания укладывались в научные рамки, которые сами, казалось, ничего не имели общего с математикой или механикой. Если временами и здесь высказывалась в XVIII в. вера в возможность свести в конце концов всю природу, во всем ее бесконечном разнообразии, в рамки механического или физического понимания, перевести ее на язык математических формул или механических моделей, этой вере немногих лиц резко противоречила практика многих поколений натуралистов.

Едва ли когда вековой антагонизм — отражение разных корней их исторического генезиса — между математиками и натуралистами достигал таких размеров, как в эту эпоху расцвета описательного естествознания.

XIX век многое сгладил. Не столько мир математических формул, сколько мир механических моделей достиг поразительных результатов в объяснении явлений природы. Казалось, после него могла быть вновь поставлена задача перенесения их в область социологии — задача, столь ярко разбитая ходом времени после XVII столетия.

Но в научном движении XIX в. мы, наряду с развитием математики и естествознания, видим колоссальное развитие наук исторических. Их существование, столь далекое от математических умозрений или механических моделей, делает попытки внести эти модели или обобщения в область социологии столь же мало вероятными, как делало их в XVIII столетии развитие нового естествознания. К тому же сейчас и в пределах естествознания область, стоящая за границами математики и механических моделей, не уменьшается вековым ходом научного знания, но скорее увеличивается. В общем и сейчас математические формулы и механические модели играют роль не большую, чем прежде, если только мы обратим внимание не на отдельные области знания, а на всю науку в целом. Идет работа Сизифа: природа оказывается более сложной, чем разнообразие — бесконечное — символов и моделей, созданных нашим сознанием…

Авторские сноски:
1 Алексеев Н. Науки общественные и естественные в историческом взаимоотношении их методов. М., 1912, с. 270.
Примечания редакторов:
[1]
Замечание Вернадского о важности истории науки в школьном преподавании остается весьма актуальным. (см.: Ярошевский М. Г., Зорина Л. Я. История науки и школьное обучение. М., 1978). В этой области среднего и высшего образования предстоит еще многое сделать.
[2]
В настоящее время это утверждение уже устарело. За последние несколько десятилетий отечественными и зарубежными исследователями созданы многочисленные труды по истории геологии, минералогии, зоологии, ботаники, истории техники. См., например: Павлов А. П. Очерк истории геологических знаний. М., 1921; Тихомиров В. В., Хаин В. Е. Краткий очерк истории геологии. М., 1956, История геолого-географических наук, вып. 1-3. М., 1959-1962; Шатский Н. С. История и методология геологической науки. — В кн.: Шатский Н. С. Избр. труды, т. 4, М., 1965; Гордеев Д. И. История геологических наук, ч. I. От древности до конца XIX в. М., 1967; История геологии. М., 1973. Развитие физико-географических наук XVII-XX вв. М., 1975; Шафрановский И. И. Выдающиеся русские минералоги. М.-Л., 1949; Барсанов Г. Л. Минералогия. В кн.: Развитие наук о Земле в СССР. М., 1967; Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина, т. 1-4. М.-Л., 1952-1959; История биологии с древнейших времен до наших дней, т. I. История биологии с древнейших времен до начала XX века. М., 1972; т. II. История биологии с начала XX века до наших дней. М., 1975; Очерки по истории русской ботаники. М., 1947; Базилевская Н. А., Белоконь И. П., Щербакова А. А. Краткая история ботаники. М., 1968; Шухардин С. В. Основы истории техники. М., 1961; История техники, М., 1962; Лилли С. Люди, машины и история. М., 1970; Очерки истории техники в России (в 3 кн.), 1978; Техника в ее историческом развитии. М., 1978 и др. См. также: История естествознания. Литература, опубликованная в СССР. 1917-1966. М., 1949-1977; История техники. М., 1950-1978.
[3]
Здесь уместно сказать, что среди естествоиспытателей Вернадский был одним из первых, кто столь тонко уловил органическую связь, существующую между историко-научными изысканиями, с одной стороны, и исследованиями в области теории познания, эпистемологии — с другой. История науки рассматривается Вернадским как история опыта познания.
[4]
В XVII столетии пансофические построения и вера в универсальность и всемогущество математического метода были теснейшим образом связаны с механистическим мировоззрением той исторической эпохи, выросшим на почве расцвета механики и математики. При этом пансофические системы могли заключать в себе также и определенное прогрессивное, гуманистическое содержание. Такой характер носила, например, «Пансофия» Я. А. Коменского (1592-1670) — сочинение, в котором была предпринята попытка охватить в одной системе все человеческие знания таким образом, чтобы они составили логическое целое, в котором одно вытекает из другого. Предполагалось, что одинаковые знания всех обо всем должны стать средством всеобщего улучшения человечества, устранения споров и войн и установления международного сотрудничества. В подстрочном примечании В. И. Вернадский указывает, что Алексеев напрасно обильно употребляет иностранные слова и искажает русскую речь.
[5]
Далее в статье следует фраза о «резком разногласии с изложением истории мысли XVII века Спекторским и Алексеевым» и их оценкой роли дедуктивного метода в развитии естественных и общественных наук. За этой фразой следует в статье изложение собственной позиции В. И. Вернадского по этим вопросам.
[6]
Речь идет о схемах Алексеева и Спекторского. Первый полагал, что все дело в коренных отличиях социальных явлений, второй в преждевременности попыток применения в социологии естественнонаучных методов. В. И. Вернадский на протяжении всей своей статьи много раз указывал на мнения этих авторов, выражая в большинстве случаев несогласие с ними. В 1912 г., когда писалась статья, это имело смысл. Сейчас вряд ли это может многих интересовать. Напротив, мысли самого В. И. Вернадского о путях развития науки представляют живой интерес. Чтобы не отвлекать от них внимание читателя, многие ссылки на названных авторов здесь опущены.

Pages: 1 2
Поделиться материалом

Добавить комментарий